— Уйдет!
— Да никуда она не уйдет, вы вправо забирайте там безопаснее.
Петр нервничал, все-таки это его первая охота, все внимание было поглощено бившейся в судорогах тушке, попавшей в их западню, и слова наставника Эдуарда пустым звоном отдавались в его голове, лишенные всякого смысла.
Чувство жалости размешанное игровым азартом с легким налетом отвращения и какого-то иррационального любопытства вытеснили все обычные мысли и чувства оставив место только для запечатления происходящего в памяти. Переживание было столь интенсивным, что казалось весь мир дрожал как струна под медиатором хард рокера взявшего любимый аккорд и теперь повторявшего его в каком-то безумном исступлении. Петя взмок.

— Петр, хватайте, а то и впрямь уйдет.
Сознанием Петр опять никак не воспринял команду Эдуарда, но на бессознательном уровне видимо запустились какие-то скрытые механизмы и то, что произошло дальше он, наблюдал как бы со стороны. Откуда-то вдруг появились, мелькнув серебром, толстые канаты и устремились, а иначе и не назовешь, ко все еще теплящей надежду на спасение добыче. Быстрыми и ловкими движениями Петр стал обматывать ее темное тельце, действуя исключительно инстинктивно при этом не вовлекаясь полностью в процесс. Одна часть его личности совершенно никак не рефлексируя выполняла действия, тогда как другая, напротив — в действиях никакого участия не принимала, зато наблюдала за всем этим с большим вниманием, но без всякого интереса. Такое разделение на деятеля и очевидца само по себе было ново и удивительно, но гораздо удивительнее было то, что с каждым новым движением Петр все больше понимал, что же здесь происходит. Это знание, казалось, приходило ниоткуда. Как будто эти странные серебряные канаты были придатком его мозга, вынесенным наружу и любые манипуляции с ними были аналогичны мыслительной деятельности, правда, в не совсем привычном понимании. Сравнение было верным, но уж больно жутковатым, отчего Петр старался больше не смотреть на эти веревки.

В этот момент он почувствовал жгучее желание, даже скорее не желание, а настоящую жажду. Мотнув головой из стороны в сторону, как бы выискивая объект с которым следовало связать это ощущение он осознал, что выбор был невелик. Даже иначе – выбор был и не нужен, чувство необъяснимого томления исходило от обмотанной веревками тушки, которая подергиваясь в предсмертных конвульсиях, создавала вибрации в голове Петра, что по видимому и вызывало это новое ощущение. Двигаясь, словно в полусне Петр наклонился к своей жертве. Такое действие сразу же показалось ему вполне естественным и очевидным. Знание того что надо делать возникло само по себе, оставалось только подчиниться. Мощными челюстями он вонзился в кокон, угодив точно между намотанными канатами туда, где находилось брюхо. Деятель в его голове не испытывал ни отвращения, ни страха, он как робот выполнял заложенную в него программу не допуская лишних движений. Чего нельзя было сказать об очевидце, который к подобному готов не был. И когда в рот пульсирующими толчками стала заполнять теплая влага Петра чуть не стошнило. Положение спасло снова, непонятно откуда появившееся знание, что все идет так как нужно и ничего ужасного или противоестественного в себе не содержит. Как по волшебству тошнота пропала и Петр с удивлением отметил, что высасывание крови из живого существа даже в чем-то приятная процедура. Стало ясно что нужно подождать хотя и не понятно чего именно, но выбора у Петра не было и он застыл в ожидании. Какое-то время ничего не происходило, а затем — ослепительное чувство единения двух существ доселе чуждых друг другу какое бывает во время сексуальной близости (хотя Петр и не знал по причине молодости сексуальной близости, но множество рассказов более старших товарищей сформировали у него вполне определенное представление) заменило собой бушевавшую жажду и заполнило собой все. Поглотив как окружающие предметы, так и внутреннее к ним отношение. Находясь в этом потоке, невозможно было помыслить что-то еще, для всего отличного от переживания блаженства просто не оставалось места. Да и самого места тоже не было. Нельзя было сказать что это происходит где-то или даже с кем-то. Петр перестал быть собой и превратился в какой-то искрящийся удовольствием и радостью шар не имеющий границ.
Переживание длилось меньше минуты, но казалось в эту минуту произошло все, что только может произойти, о чем можно помыслить и то, что невообразимо. Понемногу ощущения стали стихать, и мир снова разделился на Петра и все остальное.

Придя в себя, он еще некоторое время не мог отдышаться. Несмотря на столь необычный и воодушевляющий опыт не было острого желания все это повторить снова и сейчас же. Чувствовалось насыщение, и еще было понимание, что он обязательно повторит позже и ни один раз. Это понимание рождало чувство спокойного удовлетворения, в которое вплеталось памятование о чем-то важном, что с ним только что произошло, но было упущено. Возможно, повторный опыт раскроет этот секрет, но повторять его в ближайшее время не хотелось и Петр отложил вопрос на потом.
Кроме памяти о случившемся осталось и еще кое-что. То самое чувство жажды, не такое сильное, но вполне ощутимое поселилось где-то внутри Петиной личности как будто разлетевшись на тысячи мелких осколков которые сверкали попеременно сменяя друг друга, напоминая о себе то легким беспокойством, то едва уловимым дискомфортом, а то и вовсе чем-то невыразимым которому еще следовало найти соответствие в Петиных представлениях.

Петр с интересом принялся изучать это новое чувство. Он слышал, что обращение новичка знаменует не столько сама охота, сколько появление нового качества в его личности. Качества охотника. Несомненно, жажда и была свидетельством состоявшегося обращения. Понимание этого заслонило собой даже недавнее переживание вместе с ощущением жалости не покидавшим его с самого начала охоты.

Краем глаза Петр заметил что наставник с восхищением наблюдает за ним и легкое самодовольство приятно расслабило шею приведя мышцы лица в некое подобие улыбки.
— Молодцом! Воскликнул Эдуард и подошел ближе. — А поначалу то не верилось – подмигнул он с усмешкой.
Петя вспомнил, как перед охотой он донимал наставника вопросами не представляя как они отправятся в такое опасное мероприятие безо всякого оружия. Сейчас такое поведение казалось ему глупым и стало немного стыдно.
— Ну полноте, Эдуард видимо прочитал выражение лица своего ученика и понял что того тревожит. Поначалу все через это проходят. Зато теперь и ты ощутил этот незабываемый момент. Эх, Петр Петр, завидую я тебе, в первый раз это всегда свежее. В такие минуты и понимаешь что за штука такая жизнь и кто ты такой на самом деле.
Внезапный переход на «ты» в обращении наставника нисколько не удивил Петра, он знал что это традиция. Еще это было дополнительным свидетельством удачной инициации.
Но вот сам смысл сказанной фразы показался загадочным.
— И кто же я на самом деле?
— Ты паук. Родился пауком, а теперь и подтвердил эту идентичность.
Петр смутно понимал значение слова «идентичность», но спросил про другое:
— Неужели нужно подтверждать, что ты тот, кем родился?
— Конечно, подтвердил Эдуард, пауки это особые существа. Нам от рождения дан шанс понять и принять свою природу. От того как ты поймешь и зависит примешь ты ее или нет. Соответственно принять можно только при правильном понимании, а это не всем доступно.
Слова наставника слабо прояснили его вопрос, но сегодняшний день итак был слишком насыщенным, что даже небольшое умственное напряжение давалось с трудом, поэтому он решил слушать и спрашивать просто то, что приходит в голову.
— А у меня это получилось?
— Время покажет, уклончиво ответил Эдуард и тут же добавил: но по всем признакам ты на верном пути.
— А что бывает с теми, кто не подтвердил свою… с теми кто не понял?
— Они лишаются права строить паутину. Жажда (Петр удивился что наставник выразил это тем же словом что и он сам) у них тоже присутствует, но в совершенно разреженном виде и если они пытаются плести паутину, то она выходит без узора. Они становятся отшельниками и влекут жалкое существование подобно другим существам.
— А что такое паутина? Точнее я понимаю, что вот то на чем мы сейчас стоим это она и есть, но что это такое?
— Видишь ли Петя, все живые существа имеют свой аналог паутины, хотя только у пауков она, если так можно выразиться в оригинальном исполнении, а потому и совершенна. Паутина — это в каком-то смысле связь между тобой и пониманием себя. Только через плетение ты обретаешь себя и принимаешь свою паучью долю. Отличие с другими существами в том, что они плетут свои узоры только один раз и испытывают обретение себя тоже только единожды. После чего они мм… сами попадают в свои сети и вынуждены ходить по кругу. От этого их паутина вибрирует, что напоминает им о том первом настоящем переживании обретения себя и это все, на что они могут рассчитывать… Их жажда мельчает, и ощущения вызванные воспоминаниями все больше притупляются.
Как вибрировал один певец:
«И мы вошли в эту реку однажды
В которую нельзя войти дважды
С тех пор я переплыл через тысячи рек
Но нигде не смог утолить этой жажды»
К концу жизненного пути они становятся совсем вялыми и апатичными, потеряв какой-либо вкус к жизни. А все от того что они не знают о своей паутине и ее роли в их жизнях.
Петр вдруг явственно почувствовал себя вялым и апатичным и желание о чем-либо спрашивать исчезло. Повисла долгая пауза. Все события сегодняшнего дня наложились в голове друг на друга и были похожи на развороченный кокон лежащей рядом мухи. Им еще предстояло превратиться в новую цельную нить, которая сложиться в прекрасный и неповторимый узор его уникальной паутины и Петр не хотел мешать этому процессу.
Всего существует шесть видов паучьего шелка – наконец заговорил Эдуард — каждый из которых имеет собственную частоту вибраций, что позволяет плести шесть различных типов паутин. Как ты, наверное, догадываешься каждому типу паутины соответствует определенный комплекс переживаний. Под переживаниями я имею в виду то, каким образом ты обретаешь себя. Это не значит что есть какое-то конечное число переживаний, хотя бытуют и такие мнения, но более верным является то, что переживания имеют ветвящуюся структуру. Есть некое одно коренное, которое дробится на остальные. Впрочем, это нисколько не умаляет силы и красоты самих ощущений. Во всех них присутствует возможность для обретения себя. Ну да это ты и так все узнаешь…
— А вам никогда не бывает, ну жаль ее? Петр кивнул в сторону развороченного кокона мертвой мухи.
Наставник проследил за его взглядом.
— Петя, ты не совсем верно интерпретируешь происходящее. Тебе, наверное, кажется что муха на самом пике своей полной смысла жизни угодила в хитро расставленную пауками-душегубами ловушку, чтобы затем умереть в страшных мучениях. А на самом деле все совсем по-другому. Муха подошла к концу своего путешествия совершенно добровольно и мы исполняем роль, скорее ее провожатых, нежели мучителей.
Петр открыл, было, рот, но Эдуард предостерегающе поднял лапку и продолжил:
— Боли она не чувствует, мы вводим обезболивающее. Страха у нее тоже нет, скорее волнение в предвкушении неизведанного. А что касается того, что здесь ее жизненный путь подходит к концу, то это ее выбор, пусть и не совсем осознанный. Просто пришло время и из множества вариантов своей смерти, замечу, что остальные варианты не дадут ей ничего, а просто механически констатируют ее финал, выбрала то к чему стремилась всю свою жизнь. Далеко не всем мухам так везет.
— В смысле? Что значит остальные варианты ей ничего не дают? А что дает ей вариант с пауком? Вы хотите сказать, что муха испытывает тоже что и я… и паук?
Ну не в такой конечно степени, но что-то очень близкое.
Петру это не показалось убедительным.- И надо полагать своей агонией она показывает как ей хорошо.
Эдуард совсем не рассердился на это язвительное замечание, напротив выражение его лица стало спокойным, а взгляд задумчивым. Придет время – сказал он – и ты и я испытаем в точности тоже самое, что и эта муха. Но об этом тебе пока рано знать.
Петр понял, что наставник намекал на табуированную тему любовных отношений между пауками и молча кивнул. Наступившая тишина продолжалась недолго.
— Ну чтож, теперь Петр ты должен сам сплести свою паутину с только тебе известным узором.
— Сам?
— Ну да, эту сплел я, в так сказать, ознакомительных целях, а последующие плести тебе. Только больные пауки вынуждены довольствоваться чужой паутиной, но это у нас редкое исключение. Запомни главное:
Паутину каждый раз необходимо ткать новую иначе узор приестся и начнет терять свою новизну, а вместе с ней потускнеет и то, что ты испытал.
— Вы хотите сказать что паутина как-то определяет то переживание, которое я получу?
А какова же роль мухи?
Мухой, Петя ты питаешься. Но когда муха бьется в предсмертной агонии она создает тонкие вибрации твоей паутины, общая картина которых зависит от узора созданного паучьими нитями, что собственно и рождает переживание. Выражаясь поэтическим языком, муха играет струнами твоей души, а ты зажимаешь аккорды.
— А нельзя ли, в таком случае, как-нибудь сделать тоже самое, но без мухи? Так сказать самому сыграть на своих струнах – дополнил свою мысль Петя и отчего-то покраснел.
Эдуард нахмурился. Можно, но это будет суррогат ты же понимаешь?
Петя понимал и поэтому ему расхотелось развивать тему в этом направлении, но Эдуард издевательски продолжал:
— Сыграть на своей мандалине (Эдуард сделал ударение на втором слоге в слове мандолина, отчего Петр покраснел еще больше) можно разве что по причине серьезного заболевания повлекшего за собой немощность паука, делая его ммм… недееспособным. В остальных случаях разница в ощущениях настолько велика, что врядли найдется паук, в здравом уме отказавшийся от живого восприятия в пользу — Эдуард скривил лицо — бутафории.
— Тут ты загодя знаешь – продолжал он — какой звук будет извлечен и он не содержит в себе неизведанного. Ты как бы уже заранее его ощутил и поэтому не сможешь вдоволь насладиться его восприятием. Муха же, производит абсолютно стохастические вибрации, каждая из которых, для тебя в новинку. Некоторые мистики считают, что имеет значение и то, что муха производит не просто вибрации, но и то, что эти вибрации вызваны ее предсмертной агонией. Как по мне так это очередные околофилософские рассуждения эстетов-бездельников, чего они только не наплетут лишь бы делом не заниматься.
Кроме того помимо ммм… психологической составляющей процесса есть и немаловажное физиологическое дополнение. Эдуард сделал несколько многозначительных жевательных движений. Кстати, нечто подобное и проделывают низшие существа вроде мух. Для паука это недостойно. Так что можно Петр, но лишь одним глазком. Задорно подмигнув, Петин наставник расхохотался.
— А почему узор приедается?
— Ну и вопросики у тебя – ухмыльнулся Эдуард. Сказать по науке так это не в моей компетенции. Это тебе всякие умные книжки надо почитать. К примеру, был такой философ, соткал книжку «мир как жажда и вибрация», хорошо читается, но мрачновата. Есть и много других, уж не знаю какие тебе посоветовать. А если так, по простому, то рано или поздно ты узнаешь все узоры своей паутины и начинаешь повторять уже известные тебе действия. Все замыкается в круг, вибрации теряют новизну и дальше как раз и получается тот суррогат, о котором мы только что говорили. Так, в этом круге, живут низшие существа, и только пауки нашли выход. Мы не дожидаемся когда паутина приестся, а заблаговременно плетем новую.
Петр отчетливо представил себе вереницу кругов, которые собой образовывали линию, также замыкающуюся в круг. Элементы составляли множество, которое в свою очередь служило элементом другого множества похожего на свои элементы и так до бесконечности. Такого сравнения он сам от себя не ожидал.
— А вам не кажется, что мы в итоге строим точно такую же паутину – вслух сказал он, только больших размеров? Что наш круг отличается от кругов низших существ только размерами?
— Понимаю о чем ты… но другого выхода нет к тому же обычно паучьей жизни хватает только на то чтобы понять это, но не успеть как следует прочувствовать. А если так, то стоит ли об этом заботиться?
— Может и не стоит, но меня почему-то заботит.
Эдуард улыбнулся. — Петр, а ведь это именно то, что сделало пауков отличными от других.
Пауков это заботит. Это именно тот механизм, который научил их прощаться с паутиной не застревая в ней и плести новую.
— Не понимаю.
— Ты ведь слышал про прыжок в бездну?
Наставник не дождался ответа, считая по-видимому что вопрос про прыжок в неизведанное для паука был риторическим.
— Вот когда нас начинает что-то сильно заботить и узоры перестают радовать мы совершаем прыжок. Кстати это также помогает новичкам понять, как плести паутину.
— И как же это помогает?
— А вот так – сказал Эдуард и посмотрел куда-то за спину своего ученика. Петр неуверенно стал разворачиваться чтобы посмотреть туда же и тут почувствовал предательский толчок в спину. Мир завертелся как юла, и Петр инстинктивно согнул спину и подобрал под себя лапки став похожим на шарик. Невольно в голове пронеслось сравнение с ощущениями на охоте с той лишь разницей что радости и счастья это не принесло. Петр не знал чем это все закончится, но отчего-то было очень страшно. Возникло ощущение стремительного приближения к чему-то и эта встреча не сулила ничего приятного. Тут, неожиданно, откуда-то снизу выстрелил уже знакомый по охоте серебристый канат и падение прекратилось. Боясь пошевелиться, Петр осторожно огляделся. Первое что он увидел, была серебристая нить, идущая из его брюшка вверх кончаясь на ветке дерева. Выглядела она довольно прочно, Петр вспомнил как обматывал ей муху тем самым подкрепив свое впечатление и успокоился. Чуть выше была видна паутина, та самая с которой он только что… с которой его только что столкнули! Виден был и виновник происшествия – темное, покрытое короткой шерстью лицо наставника довольно ухмылялось глядя на беспомощное положение своей жертвы. Петр почувствовал как в нем закипает гнев, но не успел выразить его в словах как Эдуард его опередил:
— Петр, только не обижайтесь, это было необходимо и совершенно безопасно.
— Мухам расскажите – пробурчал Петр в ответ, однако так чтобы наставник этого не услышал.
— Что?- донеслось сверху.
— Я спрашиваю – заорал Петр – что мне делать дальше?
— Спустись пониже самостоятельно и побудь там немного.
— «Немного», это сколько?
— Ты сам поймешь, это твое последнее испытание. Попробуй отделаться от беспокоящих мыслей. Не слишком увлекайся воспоминаниями и не особо фантазируй. Просто побудь там.
— Да, и еще – не вздумай лезть ко мне на паутину. Сделаешь это и я снова тебя скину. Я не шучу. — Ну все, мы все на тебя надеемся.
После этих слов Эдуард взмахнул лапой, отвернулся и исчез за листвой.
Такого поворота событий Петр ожидал меньше всего. Чувство обиды и злости за бесцеремонное отношение смешалось с чувством жалости к себе и полной растерянностью. Что было делать дальше оставалось непонятным. На секунду возникла мысль забраться обратно и сказать Эдуарду что приключений с него на сегодня хватит, но понимание того что таким образом он просто выставит себя слабаком и идиотом, не позволили ему поддаться этому желанию. К тому же наставник обещал его скинуть, что ему наверняка удалось – он был старше и крупнее. В этом случае Петру дополнительно бы грозило стать объектом всеобщих насмешек.
Чтож попробуем, решил он и стал осторожно спускаться вниз. Это оказалось несложно. Как в точности это происходит, он бы не смог описать, как не смог бы описать каким образом он двигает своей лапой. Все происходило само собой, без особого напряжения. Вскоре ему это даже понравилось.
Медленно отпуская нить, Петр снижался в бездну. Страха не было скорее чувство какого-то иррационального любопытства размешанное игровым азартом с легким налетом отвращения и жалости.
Наконец он опустился по его мнению достаточно низко. Паутина осталась где-то далеко вверху и отсюда можно было различить лишь ее размытые контуры. Эдуарда видно не было. Петр попытался отделаться от беспокоящих его мыслей и стал ждать. Через несколько минут такого висения не произошло абсолютно ничего.
Что я вообще здесь делаю, думал Петр, неужели нельзя как-нибудь иначе научить меня плести паутину. А где-то там его друзья — Коля с Митей тоже проходили посвящение. Возможно, даже как и он сейчас качаются на своих нитках. А может уже и поняли все. Мысль о том, что его друзья уже со всем разобрались, а он как тупица все еще висит тут неприятно кольнула Петино самолюбие. Надо собраться, что он там говорил… «. Не слишком увлекайся воспоминаниями и не особо фантазируй. Просто побудь там.»
Ну, вспоминать ему особо то и нечего совсем недавно был личинкой, потом его чуть не сьели, а потом они подрались с Колей, потом подружились. Потом Кольку чуть не сьел Митя, но не сьел и с ним они тоже подружились. Затем все пошли в одну школу.
Память приходила односложными обрывками в виде отдельных слов или картинок в такт мерному покачиванию на нити. Когда воспоминания закончились, Петя подумал о том, что значит плести паутину и как это должно выглядеть. После нескольких нелепых ассоциаций со школьными играми он отбросил и это.
Убаюкивающее покачивание нити спровоцировало спокойное и безмятежное состояние ума, в котором нравилось находиться. Но не прошло и нескольких минут как это состояние стало трудно удерживать. Внутри образовывалась неясная пустота, требующая немедленного заполнения. Тысячи маленьких хочу просыпались в нем и требовали к себе внимания. Петр пытался двигаться, но это помогло лишь отчасти. В скором времени желание что-нибудь сделать стало определяющим, но возможность подняться по нити была под запретом. Это было пыткой. Когда он делал какие-то движения ему тут же хотелось сделать их по-другому. Когда он делал по-другому, он сразу же понимал что это не то и нужно делать иначе и так до бесконечности. Казалось, нет такого положения тела в котором ему будет удобно. Когда же он выдыхался от физического перенапряжения, то же происходило с мыслями. Стоило о чем-то подумать, как эта мысль становилась вязкой и буквально вклеивалась в мозг. Ей на смену просилась другая, но и с ней происходило то же. На смену мыслям приходили эмоции и устраивали свой хоровод. Все это повторялось по кругу из раза в раз. Петр кричал, но с криками была та же история. Хотелось вырваться и убежать, но это было невозможно. Тогда, наконец, пришло спасительное забытье.
Придя в себя, Петр обнаружил, что поселившаяся в нем после охоты жажда стала как будто больше и интенсивнее. Он ощутил, что круговерть мыслей, движений и чувств как бы засасывало этой жаждой, которая поглощая их все больше росла а сам он входил в оцепенелое состояние похожее на тяжелую болезнь.
Петр не знал сколько прошло времени. Здесь, в одиночестве не с чем было сравнивать и время текло по своим законам. Единственные события, которые происходили, существовали в его голове. Будь то яркая мысль или усиление эмоции, воспоминание, все это не имело объективной длительности. Сравнивать эти вещи друг с другом не было никакой необходимости. Единственным, что сопровождало каждое ощущение Петра, было равномерно нарастающее томление. Он почти физически ощущал как раздробленные куски этой жажды снова собирались в единый монолит, уничтожая с каждым таким воссоединением часть Петра в виде эмоций, мыслей, чувств и мнений оставляя лишь голое, но неясное намерение. Временами ему казалось, что пора лезть вверх, но что-то всякий раз его останавливало и чем сильнее становилась его жажда, тем явственнее он ощущал, что еще не готов.
Случалось, что какая-то часть Петра не желала уходить и усиленно цеплялась, тогда воссоединение жажды останавливалось и Петр был вынужден проживать эту часть как будто она была не воспоминанием, а реальным событием. Он плакал, кричал, бился в истерике, на него то накатывал дикий ужас, то беспричинный смех. Но за всем этим неизменно следовало опустошение и новый виток формирования жажды. Он плохо понимал, что с ним происходит и зачем, но не мог это не принять, не воспротивиться. Он просто висел и ждал.
Была в этом какая-то двойственность. С одной стороны ощущение жажды было необходимым и он это очень ясно понимал, но с другой стороны это чувство не было приятным. Да оно будоражило все его существо, или даже было его существом но вместе с этим он чувствовал свою отчужденность от него.
Наконец его намерение достигло необходимой интенсивности и Петр ясно осознал что пришло время действовать. Понимания что конкретно нужно делать у него по-прежнему не было, но оставаться в подвешенном состоянии было нельзя. Это он тоже ясно знал.
Подтягиваясь на нити и медленно перебирая лапками, он пополз вверх.
Забравшись на ветку, он испытал разочарование. Что дальше делать он все еще не знал. По всей видимости, его инициация была провалена. Петр почувствовал как к горлу подступил комок и запаниковал.
— Ну и пусть, ну и ладно, ну и пусть… ну и ладно, значит просто не мое. Подумаешь не прошел какое-то дурацкое испытание. Ну и пусть… буду значит отшельником… а что ведь и такие есть, чем они хуже… не всем же быть наставниками… значит я просто неудачник, да и ладно, пусть подавятся сами же тоже кружат… еще как кружат… выход они нашли как же. Плел я их выход коконом. Петр повторил последнюю фразу несколько раз, совершенно не понимая откуда она взялась, но чувствовал, что она подходит как нельзя кстати. Да пошли они со своими паутинами, коконами, мухами, прыжками и обретениями себя, на корм самкам. Он попытался было сказать что-то еще но не нашел слов и просто сплюнув напоследок присел. Чувствовалась облегчение. Невозможность решить задачу тоже, какое никакое решение. Можно теперь заняться и чем-нибудь другим. Однако хочется есть. Чем интересно питаются отшельники? Падалью что ли?
Жажда, так и не умолкавшая в нем теперь усилилась чувством голода и просто сидеть было невыносимо. Петр встал и начал ходить по ветке взад-вперед. Ему этого показалось мало и, заметив невдалеке другую ветку он решил перебраться на нее.
— А собственно чем охота на паутине отличается от охоты без нее? В листве можно хорошо спрятаться и подкараулить зазевавшуюся муху. Напротив, такая охота возможно даже интереснее и требует еще больших навыков и ловкости. Перебравшись на соседнюю ветку, он не остановился, а направился к следующей, которая располагалась чуть ниже и правее.
— Что он там плел? Вибрации струны моей души? А причем тут паутина, ведь если вдуматься то, контактируя с мухой напрямую я только тогда и получаю ее вибрации. А паутина это никому не нужный посредник. Суррогат. Эта мысль его рассмешила. Тем временем он уже спустился на первую ветвь и теперь снова двигался ко второй. Жажда в форме неясного беспокойства заставляла его ходить кругами, но он этого не замечал.
— Нужно просто не торопиться и не убивать сразу. Дать подергаться. А разнообразие внесет сила и место укуса. Да и мухи то ведь разные есть. Ни к чему эта паутина. Для старперов она изнеженных.
Говоря он все наворачивал круги как дикое животное в клетке зоопарка.
— Интересно как там Колька с Митей, прошли или тоже лопухнулись? Если так то можем втроем охотиться. Роли распределим, загонщик там, приманка и охотник. Ловушек понаделаем.
Внезапно он понял что уже давно не ходит по веткам. Под лапами ощущалось что-то липкое и упругое. Опустив взгляд он увидел паутину, растянутую между трех веток. Не такую как та на которой они охотилась с наставником. Эта была еще не завершена и узор был иным. Было и другое, самое важное отличие – эту паутину ткал он сам.
Понимание вспышкой пронеслось в голове оставив уверенный и четкий след. Он знал, что и как надо делать дальше. Сомнения были развеяны и он продолжил свою работу.
Да, теперь он стал настоящим пауком. Очень хитрым и изворотливым существом далекие предки которого когда-то открыли способ, как избежать ловушек, уготованных им природой. Не уподобиться тем низшим существам, что прозябают в собственных паутинах исходив их вдоль и поперек и теперь вынужденными повторять одно и тоже пряча это понимание от самих себя в многообразии своих мелких желаний на которые раскололась их определяющая все в этом мире жажда.
Тем временем паутина была почти готова ее аккуратные серебристые линии образовывали совершенный и неповторимый узор, кидавший солнечный отблеск на зеленую листву.
Они забыли что такое встреча чистой и цельной жажды с первичной вибрацией мира осуществленной в акте охоты и теперь слышат лишь отголоски этого поистине грандиозного события, когда в закоулках своих паутин натыкаются на давно истлевшие останки мух. Только паукам доступно это непреходящее знание, которое они передают из рода в род. Только пауки знают как не позволить своей жажде размениваться на миллионы никчемных желаний и не увязнуть в своей же паутине для того чтобы на охоте встретиться с первичной вибрацией мира и познать себя. Пусть даже для этого и необходим болезненный прыжок в бездну.
Петр ходил кругами по только одному ему ведомому маршруту оставляя за собой нити паучьего шелка. Со стороны можно было увидеть, как эта нить образовывала растянутый между тремя ветками дерева круг внутри которого копошилось что-то темное и мохнатое.
А рядом был целый мир полный своих звуков и запахов естественным образом раскинувшийся на многие версты вокруг не знающий ни жажды, ни вибрации, а просто находящийся в своем безупречном естестве.
Когда все было закончено Петр присел на краю, в просвете между кругами нитей и стал ждать.