До чего бывает сладким плен вечерней лихорадки
Фонарей цветных искры хлынут все поднимут вверх дном
И горячею волною город улицу укроет
А потом опять краски смажутся, все окажется сном
Пикник

На холсте, выполненном в грязно-серых тонах, изображена мужская рука, высунутая до локтя из ямы, где предположительно находилось все остальное, что вкупе с рукой обычно называют человеком. Если помимо чисто физиологического обозначения необходимо дать еще и социальную идентификацию, то этот человек, несомненно, узник.
Пальцы руки сложены, так как если бы она принадлежала нищему, просившему подаяние. Изгиб кисти придавал жесту немое обращение к кому-то кто остался за рамками картины, оставив лишь намек о своем присутствии в виде края полы платья видневшегося в левом нижнем углу.
— Вы видите, что рука направлена справа налево, заговорил экскурсовод, высокий средних лет мужчина с копной неуложенных в прическу светлых волос. Это означает что вопрошание пленника направлено в прошлое. Но это не сладкое томление ностальгии, скорее жест отчаяния в попытке вернуть то, что давно минуло, оставив лишь мучительные воспоминания, не дающие покоя.
— Одновременно это и мольба о помощи, ведь очевидно — экскурсовод легонько, стараясь не коснуться картины, поводил указкой в области ямы, из которой торчала рука, придавая своей интерпретации очевидности – что человек находится в беде и испытывает страдание.
— Край материи расположенный слева и являющийся ни чем иным как краем женского платья уходящего человека, к которому и обращена эта немая мольба, говорит нам о том, что это женщина. Экскурсовод сделал паузу, и печально улыбнувшись, обвел взглядом посетителей, как бы приглашая их пробудить сопричастность к сюжету художественного произведения.
Посетители, их было семь человек – трое мужчин и четверо женщин, вглядывались в картину с напряженными лицами аборигенов всматривающихся в незнакомые черты больших испанских кораблей величественно приближающихся к их острову. Вот-вот и станет ясно, что будет дальше. Но время шло, а корабли все никак не могли приблизиться на достаточное для спуска лодок расстояние, и аборигены рисковали превратиться в каменных исполинов с острова Пасхи так и не дождавшихся этого «вот-вот».
Такого краткого описания было явно недостаточно для общей сопричастности. Видимо это, наконец, дошло до экскурсовода, и он вновь повернулся к картине, быстро и несколько нервно заговорив:
— Серо-черные тона, превалирующие на холсте показывают общую неудовлетворенность, неясность, страх, словом все то, что испытывает человек оставленный в одиночестве. Но в нем еще живы воспоминания и надежда, отраженные соответственно в уходящем человеке и тянущейся к нему руке из той ямы ужаса и страдания, на которое его этот уход обрекает.
Экскурсовод вновь повернулся к публике и встретился взглядом с темноволосой женщиной пристально смотрящей на него без какого-либо выражения.
— Что касается уходящей женщины, то автор не раскрывает ее намерений кроме желания уйти и вся композиция сосредоточена вокруг кисти мужчины пытающегося ее вернуть…

— А мне кажется, что он попросту хочет затащить ее в свою яму – неожиданно заговорила темноволосая женщина, не отрывая своего буравящего взгляда от экскурсовода. – Ему там одному фигово, а вместе вроде как веселее будет. В ее голосе слышалась какая-то издевка.
— Возможно, единственное его желание это избавиться от страдания – несколько растерянно ответил экскурсовод, отведя взгляд и уставившись куда-то в окно, словно нашкодивший ребенок – и он не думает о последствиях.
— Вот я и говорю: слабак и эгоист, как и все мужики – при этих словах женская часть аудитории одобрительно закивала, подключаясь к неожиданному диалогу. Почувствовав поддержку темноволосая продолжила: Только и хочет чтобы ему хорошо было. Но сам то он для этого и палец о палец не ударит. А на желания других людей ему плевать.
— Ну раз женщина такая сильная, и надо полагать еще и альтруистка, то отчего же она ему не поможет? – неожиданно даже для самого себя выпалил экскурсовод развернувшись и вновь встретившись взглядом с темноволосой. В этот раз отвести глаза пришлось ей.
— Возможно, она ему таким образом и помогает – голос темноволосой повысился и со стороны это начинало походить на ссору двух супругов после долгих лет совместной жизни. – Возможно, единственный способ помочь это оставить его одного чтобы он наконец хоть что-то понял и начал двигаться…
— Он достаточное время был один до встречи с ней – перебил экскурсовод — и это ему мало помогло…
Неизвестно чем бы это все закончилось, но тут в диалог встрял низкого роста коренастый мужчина в дорогом костюме, до этого момента почти безучастно изучавший картину на стене. – Мне вот, если позволите, ваша интерпретация кажется не совсем точной – обратился он к экскурсоводу таким тоном будто и не слышал всего предыдущего диалога, а если и слышал то не придал ему значения.
Все присутствующие уставились на него с легким недоумением.
— Вот вы говорите направление кисти обьясняется обращением к прошлому – продолжал крепыш – а мне кажется, что уход женщины именно налево и проясняет как нельзя лучше суть конфликта. Стоявшая рядом с ним девушка модельной внешности переступила с ноги на ногу и поднесла к лицу руку так будто хотела поправить прическу но в процессе передумала и получился немного нервный жест.
— Оно может и так но ктож тому виной? – подала голос женщина в синем застиранном халате, заговорив она выступила чуть вперед и стало видно что под мышкой она сжимает швабру. Вероятно это была уборщица работающая здесь и решившая поделиться своим видением ситуации. — Вы гляньте на картину то повнимательнее, этож где ей бедной жить то приходится? Грязь кругом, муж семью обеспечить не может, у них даже крыши над головой нет ютятся у родителей. Тьма беспросветная, тут и налево и направо все равно ведь куда лишь бы не так…
Мужчина рядом с ней помятого вида что-то протестующее замычал, но его перебили.
Это была немолодая уже дама, но опрятная одежда и дорогая косметика подчеркивали ее увядшую было привлекательность самым выгодным образом.
— Да в работе он с головой – заговорила она голосом диктора на телевидении, — одна рука торчит и тянется по привычке куда-то в направлении жены как к подушке. А жены уже и нет там. Все потому что раньше думать то надо было, внимание уделять, время вместе проводить. Он хоть раз спросил как ей то на душе? Что радует, а что заботит. Чем она интересуется? По душам то и не говорили ни разу. Все время работе своей посвятил, а дома изо дня в день одно и тоже. Скука смертная, от того и небо черным затянуто что мрак беспросветный.
— Я поражаюсь, чего вы тут только не накрутили – пробасил высокий молодой человек в шляпе. – И про работу, он повернулся к даме говорившей последней – он у вас что шахтер? И про «лево с правом» от «безкрышности» над головой – он оглянул остальных. – Прямо слушать смешно. Ну ладно остальные, но вы – он посмотрел на экскурсовода – вы то по долгу профессии должны знать. С чего вы вообще взяли что это мужская рука, кстати?
Экскурсовод пожал плечами и не придумав ничего в свое оправдание уставился на изображенную на картине руку.
— Известное же произведение Лесного «Графиня Молокова» — продолжил человек в шляпе – про конфликт юношеского порыва с прессом традиционного воспитания вылившимся в отсечении руки у главной героини. Отсечение естественно только художественный образ. Коий тут и запечатлен в картине Васильева «рука графини Молоковой».
Повисла неловкая пауза. Каждый из присутствующих испытывал чувство стыда как в анекдоте про женщину пришедшую на прием к гинекологу и попавшей в каморку сантехника, но успевшей раздеться прежде чем она поняла свою ошибку.
Не то чтобы слова человека в шляпе как-то повлияли на это, произошло что-то другое что ощутили все посетители включая уборщицу и экскурсовода. Это было похоже на ощущение которое бывает когда окунаешься в воду с головой в одном месте и какое-то время плывешь под водой, а затем внезапно выныриваешь совершенно в другом месте и оглядываешься вокруг. Впрочем каждый из присутствующих сравнивал это ощущение по своему.
Каким то непонятным образом вслед за ощущением начала меняться окружающая обстановка. Стены галереи ровно покрашенные в персиковый оттенок превратились в шведскую стенку за которой виднелась стена с облезлой штукатуркой и подтеками ржавчины от труб проходивших под потолком. Арочные проемы окон стали большими квадратами заполненными толстым непроницаемым оргстеклом. Пол под ногами из ламината превратился в обычный паркет неоднократно крашенный и местами потрескавшийся. А вместо картин на стене висели альбомные листы с непонятными черными кляксами. За несколько мгновений арт галерея обернулась школьным спортзалом.
Из дальнего находившегося в тени угла показался силуэт человека, медленно поднявшегося со стула и так же медленно обошедшего стену снимая альбомные листы-картины со стены. Собрав все, он положил их в папку, подписанную как «тест Роршаха» и направился обратно в свой угол. Там оказался стол за который он грузно уселся и положил свою папку.
Присутствующие потихоньку приходили в себя и собирались вокруг этого стола, где оказались восемь стульев, и в молчании рассаживались, думая каждый о своем.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно и до этого кидавший причудливые тени на стене был пойман стеклами очков, которые человек держал в руке и сфокусировался на
белом бейдже, на котором было выведено:

«Д-р Курбатов
Семейная терапия
»