Маятник Фуко

— Уйдет!
— Да никуда она не уйдет, вы вправо забирайте там безопаснее.
Петр нервничал, все-таки это его первая охота, все внимание было поглощено бившейся в судорогах тушке, попавшей в их западню, и слова наставника Эдуарда пустым звоном отдавались в его голове, лишенные всякого смысла.
Чувство жалости размешанное игровым азартом с легким налетом отвращения и какого-то иррационального любопытства вытеснили все обычные мысли и чувства оставив место только для запечатления происходящего в памяти. Переживание было столь интенсивным, что казалось весь мир дрожал как струна под медиатором хард рокера взявшего любимый аккорд и теперь повторявшего его в каком-то безумном исступлении. Петя взмок.

— Петр, хватайте, а то и впрямь уйдет.
Сознанием Петр опять никак не воспринял команду Эдуарда, но на бессознательном уровне видимо запустились какие-то скрытые механизмы и то, что произошло дальше он, наблюдал как бы со стороны. Откуда-то вдруг появились, мелькнув серебром, толстые канаты и устремились, а иначе и не назовешь, ко все еще теплящей надежду на спасение добыче. Быстрыми и ловкими движениями Петр стал обматывать ее темное тельце, действуя исключительно инстинктивно при этом не вовлекаясь полностью в процесс. Одна часть его личности совершенно никак не рефлексируя выполняла действия, тогда как другая, напротив — в действиях никакого участия не принимала, зато наблюдала за всем этим с большим вниманием, но без всякого интереса. Такое разделение на деятеля и очевидца само по себе было ново и удивительно, но гораздо удивительнее было то, что с каждым новым движением Петр все больше понимал, что же здесь происходит. Это знание, казалось, приходило ниоткуда. Как будто эти странные серебряные канаты были придатком его мозга, вынесенным наружу и любые манипуляции с ними были аналогичны мыслительной деятельности, правда, в не совсем привычном понимании. Сравнение было верным, но уж больно жутковатым, отчего Петр старался больше не смотреть на эти веревки.

В этот момент он почувствовал жгучее желание, даже скорее не желание, а настоящую жажду. Мотнув головой из стороны в сторону, как бы выискивая объект с которым следовало связать это ощущение он осознал, что выбор был невелик. Даже иначе – выбор был и не нужен, чувство необъяснимого томления исходило от обмотанной веревками тушки, которая подергиваясь в предсмертных конвульсиях, создавала вибрации в голове Петра, что по видимому и вызывало это новое ощущение. Двигаясь, словно в полусне Петр наклонился к своей жертве. Такое действие сразу же показалось ему вполне естественным и очевидным. Знание того что надо делать возникло само по себе, оставалось только подчиниться. Мощными челюстями он вонзился в кокон, угодив точно между намотанными канатами туда, где находилось брюхо. Деятель в его голове не испытывал ни отвращения, ни страха, он как робот выполнял заложенную в него программу не допуская лишних движений. Чего нельзя было сказать об очевидце, который к подобному готов не был. И когда в рот пульсирующими толчками стала заполнять теплая влага Петра чуть не стошнило. Положение спасло снова, непонятно откуда появившееся знание, что все идет так как нужно и ничего ужасного или противоестественного в себе не содержит. Как по волшебству тошнота пропала и Петр с удивлением отметил, что высасывание крови из живого существа даже в чем-то приятная процедура. Стало ясно что нужно подождать хотя и не понятно чего именно, но выбора у Петра не было и он застыл в ожидании. Какое-то время ничего не происходило, а затем — ослепительное чувство единения двух существ доселе чуждых друг другу какое бывает во время сексуальной близости (хотя Петр и не знал по причине молодости сексуальной близости, но множество рассказов более старших товарищей сформировали у него вполне определенное представление) заменило собой бушевавшую жажду и заполнило собой все. Поглотив как окружающие предметы, так и внутреннее к ним отношение. Находясь в этом потоке, невозможно было помыслить что-то еще, для всего отличного от переживания блаженства просто не оставалось места. Да и самого места тоже не было. Нельзя было сказать что это происходит где-то или даже с кем-то. Петр перестал быть собой и превратился в какой-то искрящийся удовольствием и радостью шар не имеющий границ.
Переживание длилось меньше минуты, но казалось в эту минуту произошло все, что только может произойти, о чем можно помыслить и то, что невообразимо. Понемногу ощущения стали стихать, и мир снова разделился на Петра и все остальное.

Придя в себя, он еще некоторое время не мог отдышаться. Несмотря на столь необычный и воодушевляющий опыт не было острого желания все это повторить снова и сейчас же. Чувствовалось насыщение, и еще было понимание, что он обязательно повторит позже и ни один раз. Это понимание рождало чувство спокойного удовлетворения, в которое вплеталось памятование о чем-то важном, что с ним только что произошло, но было упущено. Возможно, повторный опыт раскроет этот секрет, но повторять его в ближайшее время не хотелось и Петр отложил вопрос на потом.
Кроме памяти о случившемся осталось и еще кое-что. То самое чувство жажды, не такое сильное, но вполне ощутимое поселилось где-то внутри Петиной личности как будто разлетевшись на тысячи мелких осколков которые сверкали попеременно сменяя друг друга, напоминая о себе то легким беспокойством, то едва уловимым дискомфортом, а то и вовсе чем-то невыразимым которому еще следовало найти соответствие в Петиных представлениях.

Петр с интересом принялся изучать это новое чувство. Он слышал, что обращение новичка знаменует не столько сама охота, сколько появление нового качества в его личности. Качества охотника. Несомненно, жажда и была свидетельством состоявшегося обращения. Понимание этого заслонило собой даже недавнее переживание вместе с ощущением жалости не покидавшим его с самого начала охоты.

Краем глаза Петр заметил что наставник с восхищением наблюдает за ним и легкое самодовольство приятно расслабило шею приведя мышцы лица в некое подобие улыбки.
— Молодцом! Воскликнул Эдуард и подошел ближе. — А поначалу то не верилось – подмигнул он с усмешкой.
Петя вспомнил, как перед охотой он донимал наставника вопросами не представляя как они отправятся в такое опасное мероприятие безо всякого оружия. Сейчас такое поведение казалось ему глупым и стало немного стыдно.
— Ну полноте, Эдуард видимо прочитал выражение лица своего ученика и понял что того тревожит. Поначалу все через это проходят. Зато теперь и ты ощутил этот незабываемый момент. Эх, Петр Петр, завидую я тебе, в первый раз это всегда свежее. В такие минуты и понимаешь что за штука такая жизнь и кто ты такой на самом деле.
Внезапный переход на «ты» в обращении наставника нисколько не удивил Петра, он знал что это традиция. Еще это было дополнительным свидетельством удачной инициации.
Но вот сам смысл сказанной фразы показался загадочным.
— И кто же я на самом деле?
— Ты паук. Родился пауком, а теперь и подтвердил эту идентичность.
Петр смутно понимал значение слова «идентичность», но спросил про другое:
— Неужели нужно подтверждать, что ты тот, кем родился?
— Конечно, подтвердил Эдуард, пауки это особые существа. Нам от рождения дан шанс понять и принять свою природу. От того как ты поймешь и зависит примешь ты ее или нет. Соответственно принять можно только при правильном понимании, а это не всем доступно.
Слова наставника слабо прояснили его вопрос, но сегодняшний день итак был слишком насыщенным, что даже небольшое умственное напряжение давалось с трудом, поэтому он решил слушать и спрашивать просто то, что приходит в голову.
— А у меня это получилось?
— Время покажет, уклончиво ответил Эдуард и тут же добавил: но по всем признакам ты на верном пути.
— А что бывает с теми, кто не подтвердил свою… с теми кто не понял?
— Они лишаются права строить паутину. Жажда (Петр удивился что наставник выразил это тем же словом что и он сам) у них тоже присутствует, но в совершенно разреженном виде и если они пытаются плести паутину, то она выходит без узора. Они становятся отшельниками и влекут жалкое существование подобно другим существам.
— А что такое паутина? Точнее я понимаю, что вот то на чем мы сейчас стоим это она и есть, но что это такое?
— Видишь ли Петя, все живые существа имеют свой аналог паутины, хотя только у пауков она, если так можно выразиться в оригинальном исполнении, а потому и совершенна. Паутина — это в каком-то смысле связь между тобой и пониманием себя. Только через плетение ты обретаешь себя и принимаешь свою паучью долю. Отличие с другими существами в том, что они плетут свои узоры только один раз и испытывают обретение себя тоже только единожды. После чего они мм… сами попадают в свои сети и вынуждены ходить по кругу. От этого их паутина вибрирует, что напоминает им о том первом настоящем переживании обретения себя и это все, на что они могут рассчитывать… Их жажда мельчает, и ощущения вызванные воспоминаниями все больше притупляются.
Как вибрировал один певец:
«И мы вошли в эту реку однажды
В которую нельзя войти дважды
С тех пор я переплыл через тысячи рек
Но нигде не смог утолить этой жажды»
К концу жизненного пути они становятся совсем вялыми и апатичными, потеряв какой-либо вкус к жизни. А все от того что они не знают о своей паутине и ее роли в их жизнях.
Петр вдруг явственно почувствовал себя вялым и апатичным и желание о чем-либо спрашивать исчезло. Повисла долгая пауза. Все события сегодняшнего дня наложились в голове друг на друга и были похожи на развороченный кокон лежащей рядом мухи. Им еще предстояло превратиться в новую цельную нить, которая сложиться в прекрасный и неповторимый узор его уникальной паутины и Петр не хотел мешать этому процессу.
Всего существует шесть видов паучьего шелка – наконец заговорил Эдуард — каждый из которых имеет собственную частоту вибраций, что позволяет плести шесть различных типов паутин. Как ты, наверное, догадываешься каждому типу паутины соответствует определенный комплекс переживаний. Под переживаниями я имею в виду то, каким образом ты обретаешь себя. Это не значит что есть какое-то конечное число переживаний, хотя бытуют и такие мнения, но более верным является то, что переживания имеют ветвящуюся структуру. Есть некое одно коренное, которое дробится на остальные. Впрочем, это нисколько не умаляет силы и красоты самих ощущений. Во всех них присутствует возможность для обретения себя. Ну да это ты и так все узнаешь…
— А вам никогда не бывает, ну жаль ее? Петр кивнул в сторону развороченного кокона мертвой мухи.
Наставник проследил за его взглядом.
— Петя, ты не совсем верно интерпретируешь происходящее. Тебе, наверное, кажется что муха на самом пике своей полной смысла жизни угодила в хитро расставленную пауками-душегубами ловушку, чтобы затем умереть в страшных мучениях. А на самом деле все совсем по-другому. Муха подошла к концу своего путешествия совершенно добровольно и мы исполняем роль, скорее ее провожатых, нежели мучителей.
Петр открыл, было, рот, но Эдуард предостерегающе поднял лапку и продолжил:
— Боли она не чувствует, мы вводим обезболивающее. Страха у нее тоже нет, скорее волнение в предвкушении неизведанного. А что касается того, что здесь ее жизненный путь подходит к концу, то это ее выбор, пусть и не совсем осознанный. Просто пришло время и из множества вариантов своей смерти, замечу, что остальные варианты не дадут ей ничего, а просто механически констатируют ее финал, выбрала то к чему стремилась всю свою жизнь. Далеко не всем мухам так везет.
— В смысле? Что значит остальные варианты ей ничего не дают? А что дает ей вариант с пауком? Вы хотите сказать, что муха испытывает тоже что и я… и паук?
Ну не в такой конечно степени, но что-то очень близкое.
Петру это не показалось убедительным.- И надо полагать своей агонией она показывает как ей хорошо.
Эдуард совсем не рассердился на это язвительное замечание, напротив выражение его лица стало спокойным, а взгляд задумчивым. Придет время – сказал он – и ты и я испытаем в точности тоже самое, что и эта муха. Но об этом тебе пока рано знать.
Петр понял, что наставник намекал на табуированную тему любовных отношений между пауками и молча кивнул. Наступившая тишина продолжалась недолго.
— Ну чтож, теперь Петр ты должен сам сплести свою паутину с только тебе известным узором.
— Сам?
— Ну да, эту сплел я, в так сказать, ознакомительных целях, а последующие плести тебе. Только больные пауки вынуждены довольствоваться чужой паутиной, но это у нас редкое исключение. Запомни главное:
Паутину каждый раз необходимо ткать новую иначе узор приестся и начнет терять свою новизну, а вместе с ней потускнеет и то, что ты испытал.
— Вы хотите сказать что паутина как-то определяет то переживание, которое я получу?
А какова же роль мухи?
Мухой, Петя ты питаешься. Но когда муха бьется в предсмертной агонии она создает тонкие вибрации твоей паутины, общая картина которых зависит от узора созданного паучьими нитями, что собственно и рождает переживание. Выражаясь поэтическим языком, муха играет струнами твоей души, а ты зажимаешь аккорды.
— А нельзя ли, в таком случае, как-нибудь сделать тоже самое, но без мухи? Так сказать самому сыграть на своих струнах – дополнил свою мысль Петя и отчего-то покраснел.
Эдуард нахмурился. Можно, но это будет суррогат ты же понимаешь?
Петя понимал и поэтому ему расхотелось развивать тему в этом направлении, но Эдуард издевательски продолжал:
— Сыграть на своей мандалине (Эдуард сделал ударение на втором слоге в слове мандолина, отчего Петр покраснел еще больше) можно разве что по причине серьезного заболевания повлекшего за собой немощность паука, делая его ммм… недееспособным. В остальных случаях разница в ощущениях настолько велика, что врядли найдется паук, в здравом уме отказавшийся от живого восприятия в пользу — Эдуард скривил лицо — бутафории.
— Тут ты загодя знаешь – продолжал он — какой звук будет извлечен и он не содержит в себе неизведанного. Ты как бы уже заранее его ощутил и поэтому не сможешь вдоволь насладиться его восприятием. Муха же, производит абсолютно стохастические вибрации, каждая из которых, для тебя в новинку. Некоторые мистики считают, что имеет значение и то, что муха производит не просто вибрации, но и то, что эти вибрации вызваны ее предсмертной агонией. Как по мне так это очередные околофилософские рассуждения эстетов-бездельников, чего они только не наплетут лишь бы делом не заниматься.
Кроме того помимо ммм… психологической составляющей процесса есть и немаловажное физиологическое дополнение. Эдуард сделал несколько многозначительных жевательных движений. Кстати, нечто подобное и проделывают низшие существа вроде мух. Для паука это недостойно. Так что можно Петр, но лишь одним глазком. Задорно подмигнув, Петин наставник расхохотался.
— А почему узор приедается?
— Ну и вопросики у тебя – ухмыльнулся Эдуард. Сказать по науке так это не в моей компетенции. Это тебе всякие умные книжки надо почитать. К примеру, был такой философ, соткал книжку «мир как жажда и вибрация», хорошо читается, но мрачновата. Есть и много других, уж не знаю какие тебе посоветовать. А если так, по простому, то рано или поздно ты узнаешь все узоры своей паутины и начинаешь повторять уже известные тебе действия. Все замыкается в круг, вибрации теряют новизну и дальше как раз и получается тот суррогат, о котором мы только что говорили. Так, в этом круге, живут низшие существа, и только пауки нашли выход. Мы не дожидаемся когда паутина приестся, а заблаговременно плетем новую.
Петр отчетливо представил себе вереницу кругов, которые собой образовывали линию, также замыкающуюся в круг. Элементы составляли множество, которое в свою очередь служило элементом другого множества похожего на свои элементы и так до бесконечности. Такого сравнения он сам от себя не ожидал.
— А вам не кажется, что мы в итоге строим точно такую же паутину – вслух сказал он, только больших размеров? Что наш круг отличается от кругов низших существ только размерами?
— Понимаю о чем ты… но другого выхода нет к тому же обычно паучьей жизни хватает только на то чтобы понять это, но не успеть как следует прочувствовать. А если так, то стоит ли об этом заботиться?
— Может и не стоит, но меня почему-то заботит.
Эдуард улыбнулся. — Петр, а ведь это именно то, что сделало пауков отличными от других.
Пауков это заботит. Это именно тот механизм, который научил их прощаться с паутиной не застревая в ней и плести новую.
— Не понимаю.
— Ты ведь слышал про прыжок в бездну?
Наставник не дождался ответа, считая по-видимому что вопрос про прыжок в неизведанное для паука был риторическим.
— Вот когда нас начинает что-то сильно заботить и узоры перестают радовать мы совершаем прыжок. Кстати это также помогает новичкам понять, как плести паутину.
— И как же это помогает?
— А вот так – сказал Эдуард и посмотрел куда-то за спину своего ученика. Петр неуверенно стал разворачиваться чтобы посмотреть туда же и тут почувствовал предательский толчок в спину. Мир завертелся как юла, и Петр инстинктивно согнул спину и подобрал под себя лапки став похожим на шарик. Невольно в голове пронеслось сравнение с ощущениями на охоте с той лишь разницей что радости и счастья это не принесло. Петр не знал чем это все закончится, но отчего-то было очень страшно. Возникло ощущение стремительного приближения к чему-то и эта встреча не сулила ничего приятного. Тут, неожиданно, откуда-то снизу выстрелил уже знакомый по охоте серебристый канат и падение прекратилось. Боясь пошевелиться, Петр осторожно огляделся. Первое что он увидел, была серебристая нить, идущая из его брюшка вверх кончаясь на ветке дерева. Выглядела она довольно прочно, Петр вспомнил как обматывал ей муху тем самым подкрепив свое впечатление и успокоился. Чуть выше была видна паутина, та самая с которой он только что… с которой его только что столкнули! Виден был и виновник происшествия – темное, покрытое короткой шерстью лицо наставника довольно ухмылялось глядя на беспомощное положение своей жертвы. Петр почувствовал как в нем закипает гнев, но не успел выразить его в словах как Эдуард его опередил:
— Петр, только не обижайтесь, это было необходимо и совершенно безопасно.
— Мухам расскажите – пробурчал Петр в ответ, однако так чтобы наставник этого не услышал.
— Что?- донеслось сверху.
— Я спрашиваю – заорал Петр – что мне делать дальше?
— Спустись пониже самостоятельно и побудь там немного.
— «Немного», это сколько?
— Ты сам поймешь, это твое последнее испытание. Попробуй отделаться от беспокоящих мыслей. Не слишком увлекайся воспоминаниями и не особо фантазируй. Просто побудь там.
— Да, и еще – не вздумай лезть ко мне на паутину. Сделаешь это и я снова тебя скину. Я не шучу. — Ну все, мы все на тебя надеемся.
После этих слов Эдуард взмахнул лапой, отвернулся и исчез за листвой.
Такого поворота событий Петр ожидал меньше всего. Чувство обиды и злости за бесцеремонное отношение смешалось с чувством жалости к себе и полной растерянностью. Что было делать дальше оставалось непонятным. На секунду возникла мысль забраться обратно и сказать Эдуарду что приключений с него на сегодня хватит, но понимание того что таким образом он просто выставит себя слабаком и идиотом, не позволили ему поддаться этому желанию. К тому же наставник обещал его скинуть, что ему наверняка удалось – он был старше и крупнее. В этом случае Петру дополнительно бы грозило стать объектом всеобщих насмешек.
Чтож попробуем, решил он и стал осторожно спускаться вниз. Это оказалось несложно. Как в точности это происходит, он бы не смог описать, как не смог бы описать каким образом он двигает своей лапой. Все происходило само собой, без особого напряжения. Вскоре ему это даже понравилось.
Медленно отпуская нить, Петр снижался в бездну. Страха не было скорее чувство какого-то иррационального любопытства размешанное игровым азартом с легким налетом отвращения и жалости.
Наконец он опустился по его мнению достаточно низко. Паутина осталась где-то далеко вверху и отсюда можно было различить лишь ее размытые контуры. Эдуарда видно не было. Петр попытался отделаться от беспокоящих его мыслей и стал ждать. Через несколько минут такого висения не произошло абсолютно ничего.
Что я вообще здесь делаю, думал Петр, неужели нельзя как-нибудь иначе научить меня плести паутину. А где-то там его друзья — Коля с Митей тоже проходили посвящение. Возможно, даже как и он сейчас качаются на своих нитках. А может уже и поняли все. Мысль о том, что его друзья уже со всем разобрались, а он как тупица все еще висит тут неприятно кольнула Петино самолюбие. Надо собраться, что он там говорил… «. Не слишком увлекайся воспоминаниями и не особо фантазируй. Просто побудь там.»
Ну, вспоминать ему особо то и нечего совсем недавно был личинкой, потом его чуть не сьели, а потом они подрались с Колей, потом подружились. Потом Кольку чуть не сьел Митя, но не сьел и с ним они тоже подружились. Затем все пошли в одну школу.
Память приходила односложными обрывками в виде отдельных слов или картинок в такт мерному покачиванию на нити. Когда воспоминания закончились, Петя подумал о том, что значит плести паутину и как это должно выглядеть. После нескольких нелепых ассоциаций со школьными играми он отбросил и это.
Убаюкивающее покачивание нити спровоцировало спокойное и безмятежное состояние ума, в котором нравилось находиться. Но не прошло и нескольких минут как это состояние стало трудно удерживать. Внутри образовывалась неясная пустота, требующая немедленного заполнения. Тысячи маленьких хочу просыпались в нем и требовали к себе внимания. Петр пытался двигаться, но это помогло лишь отчасти. В скором времени желание что-нибудь сделать стало определяющим, но возможность подняться по нити была под запретом. Это было пыткой. Когда он делал какие-то движения ему тут же хотелось сделать их по-другому. Когда он делал по-другому, он сразу же понимал что это не то и нужно делать иначе и так до бесконечности. Казалось, нет такого положения тела в котором ему будет удобно. Когда же он выдыхался от физического перенапряжения, то же происходило с мыслями. Стоило о чем-то подумать, как эта мысль становилась вязкой и буквально вклеивалась в мозг. Ей на смену просилась другая, но и с ней происходило то же. На смену мыслям приходили эмоции и устраивали свой хоровод. Все это повторялось по кругу из раза в раз. Петр кричал, но с криками была та же история. Хотелось вырваться и убежать, но это было невозможно. Тогда, наконец, пришло спасительное забытье.
Придя в себя, Петр обнаружил, что поселившаяся в нем после охоты жажда стала как будто больше и интенсивнее. Он ощутил, что круговерть мыслей, движений и чувств как бы засасывало этой жаждой, которая поглощая их все больше росла а сам он входил в оцепенелое состояние похожее на тяжелую болезнь.
Петр не знал сколько прошло времени. Здесь, в одиночестве не с чем было сравнивать и время текло по своим законам. Единственные события, которые происходили, существовали в его голове. Будь то яркая мысль или усиление эмоции, воспоминание, все это не имело объективной длительности. Сравнивать эти вещи друг с другом не было никакой необходимости. Единственным, что сопровождало каждое ощущение Петра, было равномерно нарастающее томление. Он почти физически ощущал как раздробленные куски этой жажды снова собирались в единый монолит, уничтожая с каждым таким воссоединением часть Петра в виде эмоций, мыслей, чувств и мнений оставляя лишь голое, но неясное намерение. Временами ему казалось, что пора лезть вверх, но что-то всякий раз его останавливало и чем сильнее становилась его жажда, тем явственнее он ощущал, что еще не готов.
Случалось, что какая-то часть Петра не желала уходить и усиленно цеплялась, тогда воссоединение жажды останавливалось и Петр был вынужден проживать эту часть как будто она была не воспоминанием, а реальным событием. Он плакал, кричал, бился в истерике, на него то накатывал дикий ужас, то беспричинный смех. Но за всем этим неизменно следовало опустошение и новый виток формирования жажды. Он плохо понимал, что с ним происходит и зачем, но не мог это не принять, не воспротивиться. Он просто висел и ждал.
Была в этом какая-то двойственность. С одной стороны ощущение жажды было необходимым и он это очень ясно понимал, но с другой стороны это чувство не было приятным. Да оно будоражило все его существо, или даже было его существом но вместе с этим он чувствовал свою отчужденность от него.
Наконец его намерение достигло необходимой интенсивности и Петр ясно осознал что пришло время действовать. Понимания что конкретно нужно делать у него по-прежнему не было, но оставаться в подвешенном состоянии было нельзя. Это он тоже ясно знал.
Подтягиваясь на нити и медленно перебирая лапками, он пополз вверх.
Забравшись на ветку, он испытал разочарование. Что дальше делать он все еще не знал. По всей видимости, его инициация была провалена. Петр почувствовал как к горлу подступил комок и запаниковал.
— Ну и пусть, ну и ладно, ну и пусть… ну и ладно, значит просто не мое. Подумаешь не прошел какое-то дурацкое испытание. Ну и пусть… буду значит отшельником… а что ведь и такие есть, чем они хуже… не всем же быть наставниками… значит я просто неудачник, да и ладно, пусть подавятся сами же тоже кружат… еще как кружат… выход они нашли как же. Плел я их выход коконом. Петр повторил последнюю фразу несколько раз, совершенно не понимая откуда она взялась, но чувствовал, что она подходит как нельзя кстати. Да пошли они со своими паутинами, коконами, мухами, прыжками и обретениями себя, на корм самкам. Он попытался было сказать что-то еще но не нашел слов и просто сплюнув напоследок присел. Чувствовалась облегчение. Невозможность решить задачу тоже, какое никакое решение. Можно теперь заняться и чем-нибудь другим. Однако хочется есть. Чем интересно питаются отшельники? Падалью что ли?
Жажда, так и не умолкавшая в нем теперь усилилась чувством голода и просто сидеть было невыносимо. Петр встал и начал ходить по ветке взад-вперед. Ему этого показалось мало и, заметив невдалеке другую ветку он решил перебраться на нее.
— А собственно чем охота на паутине отличается от охоты без нее? В листве можно хорошо спрятаться и подкараулить зазевавшуюся муху. Напротив, такая охота возможно даже интереснее и требует еще больших навыков и ловкости. Перебравшись на соседнюю ветку, он не остановился, а направился к следующей, которая располагалась чуть ниже и правее.
— Что он там плел? Вибрации струны моей души? А причем тут паутина, ведь если вдуматься то, контактируя с мухой напрямую я только тогда и получаю ее вибрации. А паутина это никому не нужный посредник. Суррогат. Эта мысль его рассмешила. Тем временем он уже спустился на первую ветвь и теперь снова двигался ко второй. Жажда в форме неясного беспокойства заставляла его ходить кругами, но он этого не замечал.
— Нужно просто не торопиться и не убивать сразу. Дать подергаться. А разнообразие внесет сила и место укуса. Да и мухи то ведь разные есть. Ни к чему эта паутина. Для старперов она изнеженных.
Говоря он все наворачивал круги как дикое животное в клетке зоопарка.
— Интересно как там Колька с Митей, прошли или тоже лопухнулись? Если так то можем втроем охотиться. Роли распределим, загонщик там, приманка и охотник. Ловушек понаделаем.
Внезапно он понял что уже давно не ходит по веткам. Под лапами ощущалось что-то липкое и упругое. Опустив взгляд он увидел паутину, растянутую между трех веток. Не такую как та на которой они охотилась с наставником. Эта была еще не завершена и узор был иным. Было и другое, самое важное отличие – эту паутину ткал он сам.
Понимание вспышкой пронеслось в голове оставив уверенный и четкий след. Он знал, что и как надо делать дальше. Сомнения были развеяны и он продолжил свою работу.
Да, теперь он стал настоящим пауком. Очень хитрым и изворотливым существом далекие предки которого когда-то открыли способ, как избежать ловушек, уготованных им природой. Не уподобиться тем низшим существам, что прозябают в собственных паутинах исходив их вдоль и поперек и теперь вынужденными повторять одно и тоже пряча это понимание от самих себя в многообразии своих мелких желаний на которые раскололась их определяющая все в этом мире жажда.
Тем временем паутина была почти готова ее аккуратные серебристые линии образовывали совершенный и неповторимый узор, кидавший солнечный отблеск на зеленую листву.
Они забыли что такое встреча чистой и цельной жажды с первичной вибрацией мира осуществленной в акте охоты и теперь слышат лишь отголоски этого поистине грандиозного события, когда в закоулках своих паутин натыкаются на давно истлевшие останки мух. Только паукам доступно это непреходящее знание, которое они передают из рода в род. Только пауки знают как не позволить своей жажде размениваться на миллионы никчемных желаний и не увязнуть в своей же паутине для того чтобы на охоте встретиться с первичной вибрацией мира и познать себя. Пусть даже для этого и необходим болезненный прыжок в бездну.
Петр ходил кругами по только одному ему ведомому маршруту оставляя за собой нити паучьего шелка. Со стороны можно было увидеть, как эта нить образовывала растянутый между тремя ветками дерева круг внутри которого копошилось что-то темное и мохнатое.
А рядом был целый мир полный своих звуков и запахов естественным образом раскинувшийся на многие версты вокруг не знающий ни жажды, ни вибрации, а просто находящийся в своем безупречном естестве.
Когда все было закончено Петр присел на краю, в просвете между кругами нитей и стал ждать.

Обсессия

До чего бывает сладким плен вечерней лихорадки
Фонарей цветных искры хлынут все поднимут вверх дном
И горячею волною город улицу укроет
А потом опять краски смажутся, все окажется сном
Пикник

На холсте, выполненном в грязно-серых тонах, изображена мужская рука, высунутая до локтя из ямы, где предположительно находилось все остальное, что вкупе с рукой обычно называют человеком. Если помимо чисто физиологического обозначения необходимо дать еще и социальную идентификацию, то этот человек, несомненно, узник.
Пальцы руки сложены, так как если бы она принадлежала нищему, просившему подаяние. Изгиб кисти придавал жесту немое обращение к кому-то кто остался за рамками картины, оставив лишь намек о своем присутствии в виде края полы платья видневшегося в левом нижнем углу.
— Вы видите, что рука направлена справа налево, заговорил экскурсовод, высокий средних лет мужчина с копной неуложенных в прическу светлых волос. Это означает что вопрошание пленника направлено в прошлое. Но это не сладкое томление ностальгии, скорее жест отчаяния в попытке вернуть то, что давно минуло, оставив лишь мучительные воспоминания, не дающие покоя.
— Одновременно это и мольба о помощи, ведь очевидно — экскурсовод легонько, стараясь не коснуться картины, поводил указкой в области ямы, из которой торчала рука, придавая своей интерпретации очевидности – что человек находится в беде и испытывает страдание.
— Край материи расположенный слева и являющийся ни чем иным как краем женского платья уходящего человека, к которому и обращена эта немая мольба, говорит нам о том, что это женщина. Экскурсовод сделал паузу, и печально улыбнувшись, обвел взглядом посетителей, как бы приглашая их пробудить сопричастность к сюжету художественного произведения.
Посетители, их было семь человек – трое мужчин и четверо женщин, вглядывались в картину с напряженными лицами аборигенов всматривающихся в незнакомые черты больших испанских кораблей величественно приближающихся к их острову. Вот-вот и станет ясно, что будет дальше. Но время шло, а корабли все никак не могли приблизиться на достаточное для спуска лодок расстояние, и аборигены рисковали превратиться в каменных исполинов с острова Пасхи так и не дождавшихся этого «вот-вот».
Такого краткого описания было явно недостаточно для общей сопричастности. Видимо это, наконец, дошло до экскурсовода, и он вновь повернулся к картине, быстро и несколько нервно заговорив:
— Серо-черные тона, превалирующие на холсте показывают общую неудовлетворенность, неясность, страх, словом все то, что испытывает человек оставленный в одиночестве. Но в нем еще живы воспоминания и надежда, отраженные соответственно в уходящем человеке и тянущейся к нему руке из той ямы ужаса и страдания, на которое его этот уход обрекает.
Экскурсовод вновь повернулся к публике и встретился взглядом с темноволосой женщиной пристально смотрящей на него без какого-либо выражения.
— Что касается уходящей женщины, то автор не раскрывает ее намерений кроме желания уйти и вся композиция сосредоточена вокруг кисти мужчины пытающегося ее вернуть…

— А мне кажется, что он попросту хочет затащить ее в свою яму – неожиданно заговорила темноволосая женщина, не отрывая своего буравящего взгляда от экскурсовода. – Ему там одному фигово, а вместе вроде как веселее будет. В ее голосе слышалась какая-то издевка.
— Возможно, единственное его желание это избавиться от страдания – несколько растерянно ответил экскурсовод, отведя взгляд и уставившись куда-то в окно, словно нашкодивший ребенок – и он не думает о последствиях.
— Вот я и говорю: слабак и эгоист, как и все мужики – при этих словах женская часть аудитории одобрительно закивала, подключаясь к неожиданному диалогу. Почувствовав поддержку темноволосая продолжила: Только и хочет чтобы ему хорошо было. Но сам то он для этого и палец о палец не ударит. А на желания других людей ему плевать.
— Ну раз женщина такая сильная, и надо полагать еще и альтруистка, то отчего же она ему не поможет? – неожиданно даже для самого себя выпалил экскурсовод развернувшись и вновь встретившись взглядом с темноволосой. В этот раз отвести глаза пришлось ей.
— Возможно, она ему таким образом и помогает – голос темноволосой повысился и со стороны это начинало походить на ссору двух супругов после долгих лет совместной жизни. – Возможно, единственный способ помочь это оставить его одного чтобы он наконец хоть что-то понял и начал двигаться…
— Он достаточное время был один до встречи с ней – перебил экскурсовод — и это ему мало помогло…
Неизвестно чем бы это все закончилось, но тут в диалог встрял низкого роста коренастый мужчина в дорогом костюме, до этого момента почти безучастно изучавший картину на стене. – Мне вот, если позволите, ваша интерпретация кажется не совсем точной – обратился он к экскурсоводу таким тоном будто и не слышал всего предыдущего диалога, а если и слышал то не придал ему значения.
Все присутствующие уставились на него с легким недоумением.
— Вот вы говорите направление кисти обьясняется обращением к прошлому – продолжал крепыш – а мне кажется, что уход женщины именно налево и проясняет как нельзя лучше суть конфликта. Стоявшая рядом с ним девушка модельной внешности переступила с ноги на ногу и поднесла к лицу руку так будто хотела поправить прическу но в процессе передумала и получился немного нервный жест.
— Оно может и так но ктож тому виной? – подала голос женщина в синем застиранном халате, заговорив она выступила чуть вперед и стало видно что под мышкой она сжимает швабру. Вероятно это была уборщица работающая здесь и решившая поделиться своим видением ситуации. — Вы гляньте на картину то повнимательнее, этож где ей бедной жить то приходится? Грязь кругом, муж семью обеспечить не может, у них даже крыши над головой нет ютятся у родителей. Тьма беспросветная, тут и налево и направо все равно ведь куда лишь бы не так…
Мужчина рядом с ней помятого вида что-то протестующее замычал, но его перебили.
Это была немолодая уже дама, но опрятная одежда и дорогая косметика подчеркивали ее увядшую было привлекательность самым выгодным образом.
— Да в работе он с головой – заговорила она голосом диктора на телевидении, — одна рука торчит и тянется по привычке куда-то в направлении жены как к подушке. А жены уже и нет там. Все потому что раньше думать то надо было, внимание уделять, время вместе проводить. Он хоть раз спросил как ей то на душе? Что радует, а что заботит. Чем она интересуется? По душам то и не говорили ни разу. Все время работе своей посвятил, а дома изо дня в день одно и тоже. Скука смертная, от того и небо черным затянуто что мрак беспросветный.
— Я поражаюсь, чего вы тут только не накрутили – пробасил высокий молодой человек в шляпе. – И про работу, он повернулся к даме говорившей последней – он у вас что шахтер? И про «лево с правом» от «безкрышности» над головой – он оглянул остальных. – Прямо слушать смешно. Ну ладно остальные, но вы – он посмотрел на экскурсовода – вы то по долгу профессии должны знать. С чего вы вообще взяли что это мужская рука, кстати?
Экскурсовод пожал плечами и не придумав ничего в свое оправдание уставился на изображенную на картине руку.
— Известное же произведение Лесного «Графиня Молокова» — продолжил человек в шляпе – про конфликт юношеского порыва с прессом традиционного воспитания вылившимся в отсечении руки у главной героини. Отсечение естественно только художественный образ. Коий тут и запечатлен в картине Васильева «рука графини Молоковой».
Повисла неловкая пауза. Каждый из присутствующих испытывал чувство стыда как в анекдоте про женщину пришедшую на прием к гинекологу и попавшей в каморку сантехника, но успевшей раздеться прежде чем она поняла свою ошибку.
Не то чтобы слова человека в шляпе как-то повлияли на это, произошло что-то другое что ощутили все посетители включая уборщицу и экскурсовода. Это было похоже на ощущение которое бывает когда окунаешься в воду с головой в одном месте и какое-то время плывешь под водой, а затем внезапно выныриваешь совершенно в другом месте и оглядываешься вокруг. Впрочем каждый из присутствующих сравнивал это ощущение по своему.
Каким то непонятным образом вслед за ощущением начала меняться окружающая обстановка. Стены галереи ровно покрашенные в персиковый оттенок превратились в шведскую стенку за которой виднелась стена с облезлой штукатуркой и подтеками ржавчины от труб проходивших под потолком. Арочные проемы окон стали большими квадратами заполненными толстым непроницаемым оргстеклом. Пол под ногами из ламината превратился в обычный паркет неоднократно крашенный и местами потрескавшийся. А вместо картин на стене висели альбомные листы с непонятными черными кляксами. За несколько мгновений арт галерея обернулась школьным спортзалом.
Из дальнего находившегося в тени угла показался силуэт человека, медленно поднявшегося со стула и так же медленно обошедшего стену снимая альбомные листы-картины со стены. Собрав все, он положил их в папку, подписанную как «тест Роршаха» и направился обратно в свой угол. Там оказался стол за который он грузно уселся и положил свою папку.
Присутствующие потихоньку приходили в себя и собирались вокруг этого стола, где оказались восемь стульев, и в молчании рассаживались, думая каждый о своем.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно и до этого кидавший причудливые тени на стене был пойман стеклами очков, которые человек держал в руке и сфокусировался на
белом бейдже, на котором было выведено:

«Д-р Курбатов
Семейная терапия
»

Народ не торт!

Для не ангажированного наблюдателя очевидно, что любая политическая идея, в качестве своего основного приложения, выделяет ту часть электората которая «не та» и соответственно определяет благом борьбу с этими выделениями.
Одни мечтают побить белых, другие красных, кое-кто не прочь побить голубых и т.д.
Но есть в этом порочном поле человеческого мыслеложства, одно небольшое и светлое направление, которое не хочет бить никого и при этом объявляет «не теми» вообще всех — либертарианство. Но само оно об этом не догадывается, потому и зовется светлым. Наивность, у нас всегда синонимична святости.
Если предположить, что ко всякой политической идее, прежде, можно найти идею философскую, то либертарианству, несомненно соответствует солипсизм.

Что же до вашего покорного слуги, то в этом вопросе я полностью разделяю точку зрения Виктора Цоя, когда он пел: «все не то и все не так когда твоя головушка больна…»
Коли же вам надобно конкретики, то мне больше по душе представления о любых человеческих идеях как о моделях, кои не равны реальности, а служат человеку для удобства и успокоения. Стало быть бессмыслен вопрос какая из этих моделей наиболее верная. Его следует заменить насущным: какая из моделей наиболее подходяща в данный момент и в данных условиях.

О половом дисморфизме

Очень часто, в дискуссии, женщины после пары-тройки громких и голословных заявлений отворачиваются к стенке и засыпают. Мужчинам только и остается что жалобно попросить: а обосновать?

Мир роботов, 2015, фантастика

Чуваки, строят на орбите своей планеты какую-то звезду смерти. Вторую такую хрень посылают на орбиту другой планеты, на которой, по их предположениям, может быть жизнь. И все это нужно чтобы наладить между двумя точками связь.
Вот с такой, очевидной схемы попила госбюджета, начинается кино.
После того как и приемник и передатчик установлены на орбитах, к заветной планете высылают разведывательный корабль. На его борту всего один участник миссии, да и тот похож на Дракулу.
Долетев до орбиты планеты он спускается на твердь в аппарате с отстреливаемыми ступенями. После отстрелов, остается в капсуле, точь в точь как наш «союз». Вопрос: «Как он собирался улетать обратно» меркнет когда мы узнаем, что там куда он спускается атмосферы пригодной для дыхания может и не быть.
Дальше что-то идет не так и под звуки незакрытого холодильника система оповещает, что превышена нормальная скорость. Наверное потому что капсула летит с ускорением. Откуда же об том знать инженерам ее построившим?
В итоге наш герой, катапультируется из капсулы и приземляется вообще чуть ли не в одних усах, но с сумочкой.
На левой руке у него какое-то умное электронное табло с кучей графиков и мигающих квадратиков. Он с ним постоянно сверяется, но нам ничего не рассказывает.
Осмотревшись на месте приземления, в лесу, он сразу же заключает, что разумной жизни тут нет, о чем незамедлительно сообщает по рации на базу.
Все, можно улетать назад, но как это сделать он заранее не подумал, поэтому остается тут и шароебится по лесу бесцельно. Вообще 80% фильма, Дракула, шароебится по унылому пейзажу. Если бы у продюсера фильма были деньги, а у его режиссера талант, то это можно было обставить атмосферненько , в жанре survival, но увы.
Дойдя до поляны главный герой замечает роботов из #bostondynamics машет им приветливо и получает в ответ выстрелы. Убежав в лес, он находит сухую палку в два пальца толщиной и ударив ей по стальному роботу ломает его полностью. Тот искрит и, подергиваясь, медленно заваливается, из последних сил пытаясь устоять. Вся сцена 1 в 1 смерть Вертера из «гостьи из будущего». Я плакал.
Сделав грязные делишки Дракула снова шароебится по лесам, по полям.
Минут двадцать вашей жизни я вам экономлю сейчас.
И тут он такой рррраз и находит бутылку из под виски. Скажете с кем не бывает? А вот хрен. Осмотрев ее внимательно он рапортует на базу о том, что нашел непонятную штуку всю исписанную письменами на незнакомом (английском) языке.

[Играет запиканый отрывок из песни сплин «прочь из моей головы»]

Получается этот Дракула не человек! Инопланетянин, скорее всего.
Тут мы прикладываем хер к носу и вспомнив его электронное табло на руке, решаем, что это такая версия «хищника» наоборот. Мол, как все было на самом деле, показания хищника.
» — Никакой я не охотник, а просто ученый, прилетел наладить контакт с соседями, а он (показывает на Шварцнегера) сразу начал стрелять. Ну и понеслась…»
Но «мир роботов» не пошел этим путем.
Дальше, наш пришелец снова шароебится и находит остатки человеческих поселений, спускается в бункер и там видит мумифицированные трупы.
И, наконец, открывает страшную тайну: это планета Земля, на которой отгремела третья мировая война вызванная тем, что земляне завидев на своей орбите звезду смерти (спутник связи) не на шутку труханули и подозревая друг дружку в тайном оружии, поубивались.
Остались только роботы, все еще справляющие какие-то свои автоматические дела.
Так это все из-за нас! — произносит потрясенный Дракула и фильм финита.
В общем для 30 минутной серии фантастического сериала — довольно неплохо, но как малобюджетная полнометражка ниочем.

Откровение от зомби

Авраам кусил Исаака; Исаак кусил Иакова; Иаков кусил Иуду и братьев его;

Иуда кусил Фареса и Зару от Фамари; Фарес кусил Есрома; Есром кусил Арама;

Арам кусил Аминадава; Аминадав кусил Наассона; Наассон кусил Салмона;

Салмон кусил Вооза от Рахавы; Вооз кусил Овида от Руфи; Овид кусил Иессея;

Иессей кусил Давида царя; Давид царь кусил Соломона от бывшей за Уриею;

Соломон кусил Ровоама; Ровоам кусил Авию; Авия кусил Асу;

Аса кусил Иосафата; Иосафат кусил Иорама; Иорам кусил Озию;

Озия кусил Иоафама; Иоафам кусил Ахаза; Ахаз кусил Езекию;

Езекия кусил Манассию; Манассия кусил Амона; Амон кусил Иосию;

Иосия кусил Иоакима; Иоаким кусил Иехонию и братьев его, перед переселением в Вавилон.

По переселении же в Вавилон, Иехония кусил Салафииля; Салафииль кусил Зоровавеля;

Зоровавель кусил Авиуда; Авиуд кусил Елиакима; Елиаким кусил Азора;

Азор кусил Садока; Садок кусил Ахима; Ахим кусил Елиуда;

Елиуд кусил Елеазара; Елеазар кусил Матфана; Матфан кусил Иакова;

Иаков кусил Иосифа, мужа Марии…

Всякая власть побоку

Ходят слухи, что Колчак, занимая очередной город, сказал:
«Не трогайте артистов, проституток и кучеров. Они служат любой власти.»
Поймал себя на мысли, что развитие общества, в последнее время, заключается в расширении списка социальных групп, входящих в утверждение адмирал(ь)а.
Следует ли из этого, что скоро нас ждет счастливое будущее без войн и насилия?

Про Илона Маска


Западные маркетологи, после анализа карго-культа задались вопросом: «зачем нужны самолеты, если аборигенам хватает макета из говна и палок?» и произвели на свет Илона Маска.